Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Алгоритм ЭКГ-диагностики

Алгоритм ЭКГ-диагностики

Алгоритм ЭКГ-диагностики - Савелий Баргер — Книга написана специалистом, врачом функциональной диагностики для коллег, которым необходимо уметь «читать» электро....

Posted by Савелий Баргер on 23 мар 2019, 13:28

from Facebook
promo shabalrusht february 26, 2016 14:40 Leave a comment
Buy for 100 tokens
Промоблок свободен. Размещение в нем вашего поста за ... а сколько не жалко, я не жадный! Записи националистрической направленности, оскорбляющие и унижающие любые религии (включая атеизм), утверждающие превосходство какой-либо расы, содержащие ненаучные факты, данные, теории преследуются…

Мамеле

Йоси просыпается, дома стоит удивительный запах свежей выпечки. Когда бы маленький Йоси не проснулся - мама уже хлопочет по дому, из кухни обязательно пахнет чем-нибудь вкусным - медовой коврижкой, рисовой бабкой с яблоками, пирожками с печенкой. Сколько раз Йоси собирался встать раньше мамы, ложился спать пораньше, давал себе самую страшную клятву. Просыпается - а мамеле уже и на рынок сходила и тесто для плюшек с корицей поставила. И так славно становится на душе у Йоськи оттого, что все у него хорошо, что мама встречает его улыбкой, что впереди у него целый день приключений и открытий!

Collapse )

ЭКГ в практике терапевта

Книга была написана более 10 лет назад. Переиздания не было, найти ее в книжных магазинах почти невозможно. Ссылки на скачивание книги в Сети - битые.
Наконец-то удосужился перевести книгу в pdf.
Берите, кому нужно или просто интересно.
Сильно автора не пинайте, сейчас я написал бы ее по-другому.



Открыть  pdf

Меня интересует мнение читателей, хвалить и ругать в комментариях. Главное - не остаться равнодушным.

Спасибо за внимание!

Ненависть (продолжение)

Ненависть (1)
http://shabalrusht.livejournal.com/396506.html

Я родился перед войной. Говорить, что я помню ее начало - утверждать, будто младенец помнит, как он болел скарлатиной или как ему делали обрезание. На восьмой день после моего рождения в нашу квартиру в Каунасе пришел моэль и сделал все положенное и прочел молитву. Под мои крики он показал меня всем собравшимся на брис родственникам, объявил, что меня зовут Иосиф и запел "Ха ва нагила", семья подхватила песню, зазвенели стаканы с вином, с пожеланием "мазаль тов" дяди, тети и кузены подходили к аба и мамеле. Но все же я был главным на том празднике!
Каунас бомбили через два дня, Красная Армия быстро ушла из города, литовцы начали собирать и расстреливать евреев. Немцы им не мешали, но чтобы был порядок, собрали евреев в гетто. Из маминых и папиных братьев и сестер не уцелел никто. Оба дедушки и обе бабушки были расстреляны в первый день немецкой *оккупации. Дядьки и тетушки подвергались "селекции", все мои кузины и кузены пропали - в лагерях в Германии или в Польше, а кто и от голода прямо в Литве.
Как уцелели мои папа и мама знает только папа. Известный в Каунасе врач, в гетто он был плотником или выполнял черные работы. Он мог выходить из гетто днем, чтобы возвращаться ночью. Так он не всегда возвращался во-время, а полицейские из его бывших пациентов "не замечали" его отлучек. Его пациенты, какая-то часть, не все, давали для меня кусок хлеба, иногда даже с лярдом или со шкварками. Ему несколько раз пришлось упрашивать хуторян, кто жил рядом с Каунасом, чтобы маму приютили вместе со мной. Через год после начала войны аба со мной и мамеле ушел из гетто и мы уже не вернулись туда. Мы стали жить на хуторе втроем, нашим домом был свинарник. Когда на хутор приезжали полицейские или солдаты, надо было юркнуть в погреб, вырытый прямо в хлеву, и сидеть тихо-тихо.
Литву освободили советские солдаты. Не надо было уже прятаться, только все время хотелось есть и было холодно. Папе удавалось приносить какую-то еду, дрова для железной печки, которую поставили прямо в комнате, приходилось где-то добывать. Несколько раз на дрова рубили книжные шкафы из папиного кабинета. Несколько советских офицеров-летчиков организовали перевозку литовских евреев в Польшу. Мама и папа решили уехать туда, чтобы потом добираться до Иерусалима, польские власти не препятствовали исходу евреев в Палестину. Не знаю, чего это стоило, но транспортным самолетом нашу и еще две еврейскпе семьи вывезли. Так мы оказались в городе Кельце, что к югу от разбомбленной Варшавы.

Мне уже исполнилось шесть лет и было мне очень одиноко в этом Кельце. Еврейских мальчиков и девочек в городе было немного, польские мальчишки не брали меня в свои игры и кричали мне "zyd!", почему-то очень обидно. Я просил у мамы для себя братика, сестричку или хотя бы кошку. Мама сердилась, говорила: "Потом!" и давала мне черный сухарик. А я бы делился с киской своим молоком и ловил бы для неё рыбу, я видел, как мальчишки наволочкой ловили мальков в пруду. Разве киска объела бы нас?
Зося, двенадцатилетняя дочка нашего соседа, сказала, что у её бабушки крольчиха окотилась и она договорится, чтобы одного крольчонка отдали ей, а она может передать его мне для воспитания. "Только ты мусишь хорошо его кормить и заботиться о нем!" - строго сказала Зося и мы пошли к её бабце. Крольчонок уже открыл глазки, забавно вздергивал верхнюю губу и колотил задними лапками. Всю дорогу домой он сидел у меня в ладошке, которую я держал за пазухой и щекотил мою ладонь своим дыханием. Я уже любил его почти так же сильно, как свою мамеле. "Надо будет нарвать ему побольше травы и сбегать на загородные огоролы, надергать морковки. Когда мама будет варить борщ, пусть мою капусту отдает Мимишке, мне и картошки в борще хватит. Я и на ячневой каше проживу, кажется, кролики и зайцы не любят кашу. Ни в одной сказке зайцы и кролики кашу не едят, они ведь не журавли и не мышки."

Мы уже подходили к дому, где нас встретил Владек - старший брат Зоси.
- Зоська, что ты шляешься с этим жиденком, курва? А ну, покажи, что спер, пся крев! - Владек выхватил у меня крольчонка. Сжав его голову двумя пальцами, рассмотрел, а перехватив его за уши, внезапно ударил меня крольчонком по лицу. Мимишка не пискнул, голова его повисла безжизненно, я почувствовал что-то мокрое на щеке и на лбу. Утерся рукой, на ладони была кровь.
Прибежал домой, плакать у меня не получалось, перехватывало горло икотой. Дома у нас были какие-то люди, суетились старухи в черном. Высокий еврей в круглой шляпе, покрыв плечи талесом, напевал заунывную молитву на иврите. День, а мама лежит на кровати, глаза ее закрыты. Рядом с кроватью сидит аба.
- Йоселе, убили нашу маму. Осиротели мы с тобой, Йоселе. Вырваться из литовского гетто, чтобы угодить в польский погром - то настоящее еврейское счастье, что тут сказать!

продолжение следует

Длинный летний день

В городе висело тяжелое ожидание, за свою длинную историю он много раз переходил из рук в руки, от захватчиков к "прежним" правителям и затем к новым захватчикам. После нескольких переходов разобраться, кто захватчик, а кто законный правитель было уже невозможно, жители города философски относились к сменам властей. В окружающих город горах гремела летняя гроза, что трудно было отличить от далекой артиллерийской канонады.

У доктора Гробштейна требовательно забренчал механический звонок. Этим вечером доктор был в квартире один и сам открыл дверь - к нему на огонек заглянул приятель, Ежи Лещинский, филолог и декан местного универсирета. Друзья закурили - Моисей Гробштейн трубку, Ежи Лещинский сигару и расположились за столиком у открытого окна с бокалами коньяка.
- Красные ушли, последний батальон вышел из города пару часов назад. Видимо, немцы войдут в город утром. Моисей, может быть тебе пока схорониться?
- Ежи, схорониться от жизни? Так она все одно тебя найдет, как ни прячься.
- Мойше, ты знаешь, как немцы стали относиться к евреям, когда наци пришли к власти. У нас в Польше своих антисемитов хватало, но фашисты превзошли даже хохлов. Быть может, только Хмель может сравниться с ними.
- Ежи, я учился в Австро-Венгрии, работал врачом еще при императоре Франце-Иосифе, потом при Украинской республике. Я лечил людей при Пилсудском и при Советах. Еще в двадцатом я лечил червоноармейцев и польских официеров. Для меня нет национальности, религии и цвета кожи - есть только больной человек, чьи страдания я должен уменьшить в меру отпущенных мне сил и знаний.
Лещинский тяжело вздохнул, подливая коньяк из бутылки в свой бокал.
- Мойше, в 38-м году я встречался в Париже с коллегой из трирского университета на конференции по германо-романской филологии. Порядочный человек доктор Бекман, нет оснований не верить ему. То, что он рассказал о 34-м и 38-м годах в рейхе, что он рассказал о чудовищных нюрнбергских законах, это ведь в голове не укладывается!
- Ежи, пусть мне запретят лечить истинных арийцев, пусть не разрешат лечить поляков, украинцев и русинов. Но кто-то должен будет помогать евреям - так уж пусть это буду я. Без ложной скромности - врач я неплохой. Так пусть те же немцы и поляки решат, лечиться им у хорошего врача-еврея или у арийца-недоучки.
- Мойше, Мойше... мы дружим с тобой много лет. Ну почему ты не уехал в Палестину?! Почему ты заставляешь своего друга бояться не только за свою жизнь, но и за твою?
- Палестина? А что такое Палестина? Для меня Цион, Синай, Иордан - просто география, не больше. Мой отец ходил в синагогу каждую субботу, не ел свинину и повязывал филактерии перед молитвой. Я получил университетское образование, сны мне снятся на польском, а не на иврите или идиш. Польша - вот моя родина, не чужая мне Палестина. Теодор Герцль - великий человек. Но что приобрели евреи, которые уехали, следуя его идее? Они чувствовали себя чужими здесь - они стали чужими там. Поверь мне, что Польша не менее дорога мне, чем Михалу Огиньскому или Тадеку Костюшко. Если ты,Ежи, польский поляк, то я еврейский поляк - и вся разница. И знаешь, когда Сталин и Гитлер разорвали Польшу надвое - сердце у меня заболело не меньше твоего.

Друзья разошлись долеко за полночь, а утром доктора Гробштейна разбудил металлический дребезг дверного звонка и резкий стук в дверь. Моисей Гробштейн спал одетым и сразу открыл дверь. Удар кулаком в лицо разбил ему губу и свалил с ног. Трое в пиджаках, под которыми красовались вышиванки, выволокли врача на улицу. Группу евреев окружала небольшая возбужденная толпа. Лица у Соломона, Янкеля и Лейбы (многих Мойше знал) были разбиты в кровь. Хаим Зускинд тихонько скулил, а тщедушный юнец шлепал его по щекам, часто пиная коленом под зад.
Некоторые из толпы были знакомы Моисею. Кучеренко, плеврит. Коцюба, хронический гастрит. Петренко, у него жена умерла от почечной недостаточности. Кто-то приносил доктору Гробштейну кусок мяса или мешок картошки в качестве гонорара. А вот Остапчук, сын у него болел дифтеритом и пришлось отсасывать у него дифтеритные пленки через трубочку, мальчишка мог задохнуться. Гробштейн знал, что работу слесарь Остапчук потерял и лечил его сына без гонорара. Сегодня Остапчук принес пару ведер воды и несколько одежных щеток. "Живо на колени, жидовня, и мыть тротуар!" Евреи недоуменно переглянулись, только удары кулаками в животы, по спинам ремнями, хлесткие оплеухи по щекам заставили их встать на колени и, разобрав щетки, приступить к мытью тротуара.
Из дома напротив вывели пожилую женщину с девушкой. "Это Циля Ауэрбах с дочкой Лией."
- Раздеваться, живо! - приказ подкрепили ударами плеткой по лицу Цили и палкой по спине девочки.
-Люди, остановитесь, люди, что вы... - крик Соломона захлебнулся от удара под дых, Соломон корчился от боли, не в силах вдохнуть воздух.
Платье с Лии сорвал одним рывком ражий вуйко, Циля ставшими вдруг деревянными пальцами расстегивала свой жакет и опускала бретели комбинации.
Когда евреев, среди которых был Моисей Гробштейн, подняли с колен, построили в колонну на мостовой и повели по улице, Циля плакала сухими глазами, крики Лии доносились из подворотни, ее насиловали юнцы, постелив на землю какой-то половик или коврик.
"Б-г мой, я знаю, что такое говно. По сравнению с ним моя жизнь - повидло."
Евреев вели на окраину города, колонна становилась все больше, в неё вливались новые и новые растерзанные, избитые, окровавленные люди. Навстречу колонне шли несколько молодых женщин. Шли на коленях, подняв вверх обе руки. Шли, сопровождаемые конвоем из вуйков в самой парадной одежде - в белых рубашках, при галстуках, в пиджаках. Дядьки зло смеялись, отборная ругань поносила всех евреев, коммунистов, Советы. Ругань подкреплялась нередкими ударами по головам и спинам заплаканных людей. Гробштейн отмечал в толпе на тротуарах знакомых: "Москаленко, порок сердца, Стецько - суставной ревматизм..." Губы Моисея дрожали: "Журба - хронический бронхит," - профессиональная память врача подсказывла имена и диагнозы.

Евреев города привели в тюрьму на окраине. Расстрел нескольких тысяч человек занял несколько часов.

Правила поведения в ЭКГ кабинете

1. Нет, часы не мешают. Цепочки и кольца тоже не мешают.

2. Крестики, полумесяцы и звезды Давида не влияют на ЭКГ.

3.Тату - это красиво, на скорость проведения импульса по сердцу не влияет.

4.Голая грудь - это грудь без майки и без бюстгальтера. Свитер и пиджак лучше все-таки снять, они влияют на проведение сердечного импульса.

5. Плитка шоколада, банка кофе, бутылка коньяка сотрудникам кабинета - это не коррупция, это большое человеческое спасибо. Благодарность до 100 долларов взяткой не считается.

6.Если врач мужчина, наденьте свои самые красивые трусики и сделайте прическу, всё равно он этого не оценит. Мужчинам перед приемом достаточно сменить носки.